«Замятин из Лебедяни, тамбовский, чего русее, и стихия его слов отборно русская. Прозвище: «англичанин». Как будто он и сам поверил, — а это тоже очень русское. Внешне было «прилично» и до Англии, где он прожил всего полтора года, и никакое это не английское, а просто под инженерскую гребенку, а разойдется — смотрите: лебедянский молодец с пробором! И читал он свои рассказы под «простака».
Таким вот англичанином под простака я увидел его в день похорон: к книжной полке у окна стоял он прислонен. Видят его или нет, я не знаю, но я вижу: он в смокинге, глаза закрыты и лицо розоватое, очень чистое, и только руки, он описал их в «Мы», покрытые шерстью, они висят. В комнате горит электричество. И вдруг я увидел, как механически он опустился на пол, ноги, не разгибаясь, вытянулись, и он сел. А вокруг поднялись мои «чудовища», фейерменхены в колпачках и цверги, сучки, рогатины и «потыкушки», и я заметил, он сделал так — ртом. «Смотрите, он дышит!» Но в это время электричество стало гаснуть. «Я подолью!» — не сказал я «керосина», но это понятно. А свет уж погас. И вошел Горький, узнать нельзя, как от кауфёра, эндефризабль — такая африканская шевелюра. Я поздоровался. А он, не отвечая, и очень деловито ногой отпихнул моих цвергов, поднял Замятина себе на руки и понес под мышкой, как книгу
<...>
Замятин умер от грудной жабы смертью Акакия Акакиевича Башмачкина, героя Гоголевской «Шинели». Какая же такая пропавшая шинель или какое огорчение сравнило долю Замятина с участью Башмачкина?
Последнее слово Акакия Акакиевича значительному лицу:
«Но, ваше превосходительство… я, ваше превосходительство, осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадежный народ…»
И Замятин.
"Организована была небывалая еще до тех пор в советской литературе травля. Сделано было все, чтобы закрыть для меня всякую возможность дальнейшей работы. Меня стали бояться вчерашние мои товарищи, издательства, театры. Мои книги запрещены были к выдаче из библиотек. Моя пьеса снята с репертуара. Печатание моих сочинений приостановлено. В советском кодексе следующей ступенью после смертного приговора является выселение преступника из пределов страны. Если я действительно преступник и заслуживаю кары, то все же, думаю, не такой тяжкой, как литературная смерть, и потому я прошу заменить этот приговор высылкой из пределов СССР. Если же я не преступник, я прошу разрешить мне вместе с женой временно, хотя бы на один год, выехать за границу — с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможно служить в литературе большим идеям без прислуживания мелким людям…[В «La Revue de France» , 1936, VIII Замятин в своей памяти о Горьком рассказывает, как благодаря Горькому получил он разрешение выехать за границу. Следует добавить, что Горький передал Сталину письмо Замятина]».
