[PLSPB_disk]ДИСК: Творчество ДИСКА

Творчество ДИСКа
Стихотворения, созданные в ДИСКе или посвященные его деятелям
1919-1922

Дом Искусств стал местом, где создавались не только литературные группы и творческие союзы, но и важнейшие произведения 1920-х годов. Здесь начинались будущие книги, рождались стилистические поиски и прокладывались новые пути для русской литературы. В ДИСКе Всеволод Иванов писал «Бронепоезд 14–69», а Александр Грин — повесть «Крысолов». Константин Федин здесь начал работу над романом «Город и годы», Михаил Слонимский — над «Шестым стрелковым», а Лев Лунц читал свою пьесу «Вне закона». Эти произведения не только стали этапными для их авторов, но и отразили внутреннюю напряжённость и живую атмосферу самого ДИСКа — дома, где литература рождалась на глазах современников.

Заблудившийся трамвай
Шёл я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей тёмной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трём мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик,
- конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце моё стучит в ответ:
«Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?»
Вывеска.. кровью налитые буквы
Гласят - зеленная, - знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают.
В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковёр ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла?
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шёл представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня,
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить...
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить!
1920 г.

***
На страшной высоте блуждающий огонь!
Но разве так звезда мерцает?
Прозрачная звезда, блуждающий огонь, —
Твой брат, Петрополь, умирает!

На страшной высоте земные сны горят,
Зеленая звезда мерцает.
О, если ты звезда — воды и неба брат,
Твой брат, Петрополь, умирает!

Чудовищный корабль на страшной высоте
Несется, крылья расправляет...
Зеленая звезда, — в прекрасной нищете
Твой брат, Петрополь, умирает.

Прозрачная весна над черною Невой
Сломалась, воск бессмертья тает...
О, если ты звезда, — Петрополь, город твой,
Твой брат, Петрополь, умирает!
Март 1918 г.

***
В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем,
И блаженное, бессмысленное слово
В первый раз произнесем.
В черном бархате советской ночи,
В бархате всемирной пустоты,
Все поют блаженных жен родные очи,
Все цветут бессмертные цветы.

Дикой кошкой горбится столица,
На мосту патруль стоит,
Только злой мотор во мгле промчится
И кукушкой прокричит.
Мне не надо пропуска ночного,
Часовых я не боюсь:
За блаженное, бессмысленное слово
Я в ночи советской помолюсь.

Слышу легкий театральный шорох
И девическое «ах» —
И бессмертных роз огромный ворох
У Киприды на руках.
У костра мы греемся от скуки,
Может быть, века пройдут,
И блаженных жен родные руки
Легкий пепел соберут.

Где-то грядки красные партера,
Пышно взбиты шифоньерки лож,
Заводная кукла офицера —
Не для черных душ и низменных святош...
Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи
В черном бархате всемирной пустоты.
Все поют блаженных жен крутые плечи,
А ночного солнца не заметишь ты.
25 ноября 1920 г.

Петербург
Напастям жалким и однообразным
Там предавались до потери сил.
Один лишь я полуживым соблазном
Средь озабоченных ходил.

Смотрели на меня – и забывали
Клокочущие чайники свои;
На печках валенки сгорали;
Все слушали стихи мои.

А мне тогда в тьме гробовой, российской,
Являлась вестница в цветах,
И лад открылся музикийский
Мне в сногсшибательных ветрах.

И я безумел от видений,
Когда чрез ледяной канал,
Скользя с обломанных ступеней,
Треску зловонную таскал,

И каждый стих гоня сквозь прозу,
Вывихивая каждую строку,
Привил-таки классическую розу
К советскому дичку.
12 декабря 1925 г.

Chaville

Смотрю в окно - и презираю
Смотрю в окно - и презираю.
Смотрю в себя - презрен я сам.
На землю громы призываю,
Не доверяя небесам.
Дневным сиянием объятый,
Один беззвездный вижу мрак...
Так вьется на гряде червяк,
Рассечен тяжкою лопатой.
1921 г.

Сумерки

Снег навалил. Все затихает, глохнет.
Пустынный тянется вдоль переулка дом.
Вот человек идет. Пырнуть его ножом -
К забору прислонится и не охнет.
Потом опустится и ляжет вниз лицом.
И ветерка дыханье снеговое,
И вечера чуть уловимый дым -
Предвестники прекрасного покоя -
Свободно так закружатся над ним.
А люди черными сбегутся муравьями
Из улиц, со дворов, и станут между нами.
И будут спрашивать, за что и как убил, -
И не поймет никто, как я его любил.
1921 г.

***
Слышать я вас не могу.
Не подступайте ко мне.
Волком бы лечь на снегу!
Дыбом бы шерсть на спине! Белый оскаленный клык
В небо ощерить и взвыть
Так, чтобы этот язык
Зубом насквозь прокусить... Впрочем, объявят тогда,
Что исписался уж Я,
Эти вот все господа:
Критики, дамы, друзья.
1921 г.

Декабрь морозит в небе розовом
Декабрь морозит в небе розовом,
нетопленный чернеет дом,
и мы, как Меньшиков в Березове,
читаем Библию и ждем.
И ждем чего? Самим известно ли?
Какой спасительной руки?
Уж вспухнувшие пальцы треснули
и развалились башмаки.
Уже говорят о Врангеле,
тупые протекают дни.
На златокованом архангеле
лишь млеют сладостно огни.
Пошли нам долгое терпение,
и легкий дух, и крепкий сон,
и милых книг святое чтение,
и неизменный небосклон.
Но если ангел скорбно склонится,
заплакав: «Это навсегда»,
пусть упадет, как беззаконница,
меня водившая звезда.
Нет, только в ссылке, только в ссылке мы,
о, бедная моя любовь.
Лучами нежными, не пылкими,
родная согревает кровь,
окрашивает губы розовым,
не холоден минутный дом.
И мы, как Меньшиков в Березове,
читаем Библию и ждем.
8 декабря 1920 г.

Пушкин

Он жив! у всех душа нетленна,
Но он особенно живет!
Благоговейно и блаженно
Вкушаем вечной жизни мед.
Пленительны и полнозвучны,
Текут родимые слова...
Как наши выдумки докучны,
И новизна как не нова!
Но в совершенства хладный камень
Его черты нельзя замкнуть:
Бежит, горя, летучий пламень,
Взволнованно вздымая грудь.
Он - жрец, и он веселый малый,
Пророк и страстный человек,
Но в смене чувства небывалой
К одной черте направлен бег.
Москва и лик Петра победный,
Деревня, Моцарт и Жуан,
И мрачный Герман, Всадник Медный
И наше солнце, наш туман!
Романтик, классик, старый, новый?
Он - Пушкин, и бессмертен он!
К чему же школьные оковы
Тому, кто сам себе закон?
Из стран, откуда нет возврата,
Через года он бросил мост,
И если в нем признаем брата,
Он не обидится: он - прост
И он живой. Живая шутка
Живит арапские уста,
И смех, и звон, и прибаутка
Влекут в бывалые места.
Так полон голос милой жизни,
Такою прелестью живим,
Что слышим мы в печальной тризне
Дыханье светлых именин.
1921 г.

Петергоф

Бледнел на небе месяц желторогий,
И белый мрак разлегся по полям,
И в темноте пройденные дороги
С зарею утренней открылись нам.
Поверить утром снова в цвет зеленый
Высоких трав, берез и тополей,
А башня Розового павильона
Под синим небом стала розовей.
Идти обратной свежею дорогой
И медленно ее запоминать,
И круглый пруд, и спуск с холма отлогий,
Откуда моря полоса видна.
Так я привыкла вспоминать часами
Прозрачность дней и бледность вечеров,
И тайно их беречь между словами
Простыми строками своих стихов.
1920-е гг.

***
Покрылись берега высокими снегами,
А на Неве зелёный ледоход.
И ветер кружит снеговое пламя,
Слепит глаза и обжигает рот.
Опять, опять поёт весёлый голос
О радости, о вольности былой,
И снова мне дорогою весёлой
Легко идти вот в этот белый зной.
Пусть дни текут мучительно печальны,
Пускай не радостна моя любовь,
Но веет ветер, веет голос дальний
И отойдёт и возвратится вновь.
Вновь смычок упругий и холодный
Побежал певучею дорогой,
Снова, снова думаю сегодня,
Думаю о чуждом и далёком.
Я не знаю радости чудесней -
Этим песням явственным не верить
И забытые всё слушать песни,
Что приносит из-за моря ветер.
Думаю сегодня о далёком,
Потому что здесь, в родной пустыне,
Стали скучны и ненужны строки,
Бывшие ещё вчера моими.
Вспоминать напев чужой и дальний,
Забывая дорогие песни,
Я не знаю радости печальней,
Я не знаю горести чудесней.
Плывут, мерцая, звёздные круги
В серебряные стёкла из тумана,
Я замедляю в темноте шаги,
Как будто нам ещё расстаться рано.
Но вот дошли покорно до дверей,
В последний раз скрестились наши руки,
И стала старше я на много дней,
Что протекут в мучительной разлуке.
Но здесь для всех звучат часы одни,
Всё те же стрелки движутся устало,
И в час прощанья прожитые дни
Проходят снова медленно и вяло.
1921 г.

Серапионовская ода

Друзья! Лирические оды
Писала я из года в год,
Но оды выпали из моды,
Мы перешли на хозрасчет.
Об этом факте не жалея,
Как Серапьон и как поэт,
Я подсчитаю к юбилею
Все хозитоги за пять лет.
Начнем с Каверина. Каверин
(Одна десятая судьбы
Десять десятых перемерил
И Хазу прочную добыл.
Сказать про Тихонова надо,
Что для поэта нет преград:
Покончил разом он с балладой
И держит курс на Арарат.
Никитин - тоже к юбилею
Идет на должной быстроте:
За ним могила Панбурлея,
Пред ним карьера в Болдрамте.
Слонимский, изживая кризис,
Машину создал Эмери
И лег меж Правдой и Ленгизом
На Николаевской, дом 3 [три].
Иванов для Серапионов
В России сделал всё, что мог,
И Серапьоновскую зону
Он расширяет на Восток.
Один лишь Зощенко теперь
Живет в обломках старой Хазы,
И юмористы СССР [сэсэсэр]
Валяют под него рассказы,
Да груздев, нерушим и светел,
Живет без классовых забот.
Так на пороге пятилетья
Мы перешли на хозрасчет!
1922 г.

Лавочка великолепий
Памяти Льва Лунца

Так. За прилавком пятый год
Стоим. Торчим. Базарим.
Прикроем что ли не в черед?
Пусть покупатель подождет:
Шабаш. Подсчет товарам.
С воспоминаний сбив замок,
Достанем из-под спуда
Что каждый в памяти сберег,
Что в тайный прятал уголок -
Усмешку, дерзость, удаль.
Пусть в розницу идут слова,
Как хочешь назови нас,
Пусть жизнь товар и смерть товар, -
Не продается голова
И сердце не на вынос.
«За ветер против духоты»,
Нам запевает стих.
Как полководец, водишь ты
Сложнейший строй простых.
И отвечает друг второй:
«Я тоже знаю бой.
Свинец и знамя для врагов -
Они отлично говорят.
Но кто не понимает слов,
Тому лекарство для ослов -
Колючка в жирный зад».
И отвечает третий друг:
«Увидеть - это мало.
Я должен слову и перу
Передоверить все сначала -
Вкус городка и дым вокзала,
Войны громоздкую игру».
Так говорим живые мы,
А там, в чужой стране,
Под одеялом земляным
Последний друг в последнем сне,
Он писем тоненькую связь,
Как жизни связь, лелеял.
Его зарыли, торопясь,
По моде иудеев.
А он любил веселый смех,
Высокий свет и пенье строк,
А он здесь был милее всех,
Был умный друг, простой дружок.
И страшно мне, что в пятый год,
Не на чужбине и не в склепе,
Он молча выведен в расход,
Здесь, в лавочке Великолепий.
3 февраля 1925г.

Осень
На смерть Гумилева
Иду быстрей по Невскому вперед,
Куда, зачем не знаю и сама,
Но только прошлый не вернется год
И будет новой снежная зима.
Я вспоминаю Мойку всю в снегу,
Его в дохе и шапке меховой
И с папиросой дымною у губ,
И то, как он здоровался со мной.
Потом, прищурив глаз, лениво шел
К столу, где мы садились в длинный ряд,
Клал папиросы медленно на стол.
Я не увижу больше серый взгляд.
Из ресторанных глаз пронзает свет,
Томительно зовут, зовут смычки.
По Невскому проспекту сколько лет
Отстукивают осень каблуки.
1921 г.

На смерть Гумилёва
Дай скончаться под той сикоморой,
Где с Христом отдыхала Мария.
Н. Гумилёв
1
«Никогда не увижу Вас»,
Я не верю в эти слова!
Разве солнечный свет погас,
Потемнела небес синева?
Но такой как и все этот день,
Только в церкви протяжней звонят,
И повисла черная тень!
Не увижу серый тот взгляд!
А последней зеленой весной
Он мимозу напомнил мне...
Пойду и открою окно,
От заката весь город в огне.
2
Слишком трудно идти по дороге,
Слишком трудно глядеть в облака.
В топкой глине запутались ноги,
Длинной плетью повисла рука.
Был он сильным, свободным и гордым
И построил из мрамора дом,
Но не умер под той сикоморой,
Где Мария сидела с Христом.
Он прошел, спокойно, угрюмо,
Поглядел в черноту небес;
И его последние думы
Знает только северный лес!
1921-1922 гг.

Работу выполнила:

студентка второго курса филологического факультета

Зубрицкая Яна

На главную страницу