Она появилась на свет 26 июля (8 августа) 1901 года в Санкт-Петербурге. Её судьба с самого начала была соткана из переплетения двух культур: старинный армянский род отца, столетиями жившего в Нахичевани, и «русейшие» тверские корни матери, Наталии Ивановны, урожденной Карауловой. Но важное место в ее душе занял Петербург, образы которого возникали перед ней много-много лет в эмиграции:
«Я вижу громадный розовый дом, который на самом деле был одним из тех “домов с мезонином”, о которых писал Чехов. Я вижу великана с целым кустом сирени в руках, сидящего напротив меня на палубе парома, идущего по Неве от Смольного к Адмиралтейству, в солнечный, голубой день».
Этот город подарил не только воспоминания, но и встречу с гениальными поэтами, которые олицетворяли собой Серебряный век:
«Ахматова была в белом платье со "стюартовским" воротником (какие тогда носили), стройная, красивая, черноволосая, изящная. Ей тогда было под тридцать, это был расцвет ее славы, славы ее паузника, ее челки, ее профиля, ее обаяния. "Вестей от него не получишь больше", – читала она, сложив руки у груди, медленно и нежно, с той музыкальной серьезностью, которая была в ней так пленительна.
И опять наступил антракт. Но теперь я встала и пошла к эстраде, в сверкающем вокруг меня тумане, в котором я вдруг увидела Татьяну Викторовну под руку с Ахматовой. Т.В. доходила ей до плеча. Она взяла меня за руку и представила Ахматовой:
- Вот это та девочка... Пишет стихи. ("Тоже" пишет стихи?)
Ахматова протянула мне худую руку.
- Очень приятно.
Это "очень приятно" мне показалось таким светским, обращенным ко мне, словно ко взрослой, пожатие руки оставило впечатление чего-то узкого и прохладного в моей ладони, я хотела убежать – от смущения, волнения, сознания своего ничтожества. Но Т.В. держала меня крепко. И каким-то путем, совершенно не помню каким, я вдруг очутилась перед Блоком в артистической:
- Познакомьтесь, Александр Александрович, вот девочка пишет стихи. ("Тоже" пишет стихи?)
И Блок сказал "очень приятно", едва взглянув на меня, пока на одно мгновение его рука коснулась моей руки. Густой туман все заволок вокруг меня в одну минуту, и в этом тумане потонуло неподвижное и печальное лицо Блока, прядь Кузмина, очки Сологуба. Я бросилась бежать обратно, протолкалась к своему месту, села. Что теперь? – пришло мне в голову. Куда идти? Что делать с собой? И может быть, надо было там сделать что-то, сказать что-то, не молчать, не пускаться наутек, – но сейчас только сердце билось, громко и сильно, впрочем, этого никто, кроме меня, слышать не мог».

В феврале 1922 года состоялась её первая и единственная прижизненная публикация в России — стихотворение в сборнике «Ушкуйники». Но уходила она не как начинающая поэтесса, а как спутница уже признанного мастера.

25 июня 1922 года Берберова покинула Россию с поэтом Владиславом Ходасевичем. В её паспорте стоял штамп о выезде «до сентября», но путь оказался длиною в жизнь. Она уезжала, по её собственному признанию, как «жена Владислава Ходасевича» — этот статус определил её место в первоначальной иерархии эмиграции.
С 1925 года Париж стал центром её жизни на четверть века. Её известность в среде русских изгнанников была, но, как она сама отмечала, это «была известность как бы авансом». Её положение между поколениями «молодых» и «ветеранов» было столь двойственно, что в 1935 году Георгий Адамович в письме о подготовке антологии «Якорь» с полной серьёзностью спрашивал: «Не ветеран ли Берберова?».

Окончательный разрыв с Ходасевичем в 1932 году стал горьким, но необходимым актом самоопределения. Из тени великого поэта рождался самостоятельный прозаик, чей голос уже не мог быть никем заглушён. Годы Второй мировой войны она провела в оккупированном Париже, не сотрудничая с нацистами, что позже позволило ей избежать обвинений в коллаборационизме.

В 1950 году Берберова начинает новую жизнь в США, где становится университетским преподавателем — сначала в Йеле, а с 1958 года — в Принстоне. Именно здесь рождается её главная книга — автобиография «Курсив мой», впервые опубликованная на английском в 1969 году.
Именно в «Курсиве» она сформулировала свою главную экзистенциальную и творческую позицию, найдя для неё поразительный образ:
«Я давно уже не чувствую себя состоящей из двух половинок, я физически ощущаю, как по мне проходит не разрез, но шов. Что я сама есть шов. Что этим швом, пока я жива, что-то сошлось во мне, что-то спаялось... один из феноменов синтеза в мире антитез».
Эта метафора стала ключом к пониманию не только её личности, но и её наследия. «Курсив мой» — это и есть попытка сшить разорванную ткань времени, вернуть личности её цельность поверх всех идеологических и географических разломов.
Параллельно с литературным творчеством Берберова занималась серьезными историческими исследованиями. Результатом этой работы стала книга «Люди и ложи. Русские масоны XX столетия» (1986), в которой она скрупулезно восстановила историю масонских лож в среде русской эмиграции, открыв одну из её малоизученных страниц.

В 1989 году, в разгар перестройки, она приехала в СССР. Её встречали как живую классику, как последнюю свидетельницу Серебряного века. Но остаться она не смогла. Слишком много жизни прошло за океаном, слишком прочным стал тот «шов», что соединил в ней две родины — утраченную и обретённую в творчестве.
Она вернулась в США, в Принстон, а затем переехала в Филадельфию, где и умерла 26 сентября 1993 года. По её завещанию, свет в доме горел ещё целый год — словно маяк для всех потерянных русских кораблей, символ неугасимой памяти и непримиримости с забвением.